Печат

пусть у читателей не угасает интерес к русской литературе и русскому искусству

Автор Ольга Гур­ская. Пуб­ли­ку­вана в Сооте­че­ствен­ник

- Борис Тимо­фе­е­вич, в одной из ста­тей Вас опре­де­лили, как един­ствен­ного современ­ного про­за­ика, рядом с кото­рым, никто не смог бы встать вро­вень: „Так и стоит Борис Евсеев оди­ноко, в тени своей скалы, с лов­чим соко­лом на плече”, — это опре­де­ле­ние М. Тара­со­вой очень напоми­нает „Послед­него из моги­кан”. Как Вы себя воспри­нима­ете в этом плане?

- Свою отчуж­ден­ность от лите­ра­тур­ного процесса я чув­ство­вал все­гда. И хотя частенько стремился „быть, как все”, уда­ва­лось это редко. Может, потому, что я приш¸л в лите­ра­туру из музыки. Я выуче­ник рус­ской скрипич­ной школы, одной из самых силь­ных в мире. А в чисто лите­ра­тур­ном плане, я все­гда испы-​тывал тягу к южно­рус­ской школы прозы. К ней без вся­ких натяжек нужно отне­сти таких на пер­вый взгляд раз­ных, но в неко­то­рых своих каче­ствах весьма схожих писа­те­лей, как Гоголь, Лес­ков, Чехов, Бунин, Булга­ков. С точки зре­ния долго господ­ство­вавшей „старо-​московской” школы, эти писа­тели и при жизни, а иногда и после смерти, — каза­лись лиш­ними, избыточ­ными. На это горько сето­вал Бунин, это хорошо чув­ство­вал Чехов. Не раз, и не два слышал я и от современ­ных писа­те­лей: „А чего Булга­ков вообще в Москву при­е­хал? Зачем свою „дья­во­ли­аду” прив¸з?”. Булга­ков жил очень трудно. Но уни­чтожил его не Ста­лин, а братья-​писатели, с тру­дом выно­сившие блеск и фан­та­зию, незат¸ртую метафо­рич­ность и кино-„монтажность”, новую апо­крифич­ность и народ­ную фило­софич­ность южно­рус­ской школы. Но ведь без Булга­кова прозу ХХ века про­сто невозможно себе пред­ста­вить!.. Что до меня, то при­е­хав 19 лет от роду в Москву, я про­сто вер­нулся в город пред­ков. Они жили здесь с конца 17 века. Теперь я совмещаю в себе южную и новую мос­ков­скую школу прозы. Что такое возможно — дока­зал ещ¸ Чехов. У нас долгое время занима­лись бес­ко­неч­ной пла­ни­ров­кой и воз­ве­де­нием до небес раз­лич­ных Сою­зов писа­те­лей. Но ост­рая необ­хо­димость была в другом: выявить глав–

ные черты и осо­бен­но­сти лите­ра­тур­ных школ. Я понял это поздно. Но понял и другое: и один писа­тель в поле воин! И именно когда он кровно свя­зан с какой-​нибудь из семи рус­ских лите­ра­тур­ных школ: север­ной, южной, орловско-​воронежской, ново-​московской, питер­ской (северо-​западной), уральской, восточно-​сибирской…

- Когда в 1974 году в редакции жур­нала „Юность” Вам ска­зали „Бросьте!”, какое реше­ние Вы при­няли для себя тогда?

- Ни за что не брошу! Тогдаш­ний Глав­ный редак­тор Борис Поле­вой отн¸сся ко мне тепло, но посо­ве­то­вал, рас­сказ про бывшего палача, рас­стре­ли­вавшего заклю­чен­ных в тюрьме, уни­чтожить. „А вот стихи, мы, может, и напе­ча­таем”, — ска­зал он. Но стихи в отделе поэ­зии долго кром­сали и тис­кали, тре­бо­вали убрать цен­зурно „непро­хо­димые” строки, и, в конце концов, „замо­тали”. Да и не до сти­хов мне вскоре стало. Я стал скло­няться к реаль­ному дис­си­дент­ству. Из Москвы меня тогда выки­нули, а воз­вра­тившись через пару лет, я про жур­нал „Юность” уже не думал. Стал активно заниматься сам­из­да­том. Пере­пе­ча­ты­вал, брошю­ро­вал, оде­вал в обложки и отда­вал в перепл¸т Ильина и Фло­рен­ского, булга­ков­ский „Баг­ро­вый ост­ров” и цве­та­ев­ский „Лебе­ди­ный стан”. Я воспри­нимал сам­из­дат — как важ­нейший про­све­ти­тельский про­ект! Такое ощуще­ние было в те годы у многих. Потом нас назвали „задер­жан­ным” поко­ле­нием. А я бы это поко­ле­ние назвал — растерзанным…

- Как роди­лась идея созда­ния романа „Евстигней”?

- В инсти­туте имени Гне­си­ных, где я учился, пре­красно препо­да­вали исто­рию рус­ской музыки. Там я впер­вые и услышал увер­тюру Евстиг­нея Фомина к опере „Ямщики на под­ставе” и „Пляску фурий” из мело­драмы „Орфей”. Музыка Фомина оше­ломила меня! Даже на фоне бле­стящей пле­яды — Борт­нян­ский, Бере­зов­ский, Паш­ке­вич, Хандо­шкин — он выде­лялся неслы­хан­ным по тем време­нам европе­йским мастер­ством. При этом поко­рял широ­той и освет­лял щемящей рус­ской гру­стью, позже в пол­ную силу пере­дан­ной Мусорг­ским и Чай­ков­ским. Уже тогда я стал думать: как мне эмоци­ями, свя­зан­ными с музыкой Фомина, рас­по­ря­диться? Начал новеллу — бро­сил. Набро­сал сти­хо­твор­ный отры­вок — опять не то! Даже музы­ко­вед­че­скую ста­тью обдумы­вать стал. Но вот в 2006 году, стал писать роман „Площадь Рево­люции”, и там геро­иня, сочи­няя либ­ретто, неожи­данно обра­ти­лась к 18 веку. Здесь в пол­ный рост Евстиг­ней Фомин и встал. Я понял — нужен роман! Вскоре, за год, с небольшим, я его завершил. Кстати, музыкой, нотами, про­фес­си­о­наль­ными сове­тами, мне очень помог Фонд „Рус­ское испол­ни­тельское искус­ство”, и его пре­зи­дент, рек­тор МГПИ имени Ипполитова-​Иванова Вале­рий Ворона.

- Вам уже пред­лагали пере­не­сти „Евстиг­нея” на кино­ленту? Как Вы смот­рите на эту идею?

- Идею докумен­таль­ного фильма (52 минуты эфир­ного времени), мы детально обсуж­дали с заме­ча­тель­ным режисс¸ром Вла­ди­ми­ром Фоки­ным, кото­рый создал такие извест­ные фильмы, как „ТАСС упол­номо­чен заявить”, „Сыщик”, „Пятый ангел”. Дело дошло до сце­на­рия. Пер­вый вари­ант его был напи­сан. Наша заявка полу­чила пол­ное одоб­ре­ние на теле­ка­нале „Культура”. Стали при­ки­ды­вать смету. Но, как теперь часто бывает, вс¸ решило отсут­ствие денег. Про­ект — завис… Были попытки при­бли­зиться и к созда­нию художе­ствен­ного фильма — материал-​то свежий, необыч­ный. Да и сам взгляд на рус­ский 18 век через музыку, через культуру — необы­чен: вс¸ видится по-​иному… Не знаю как Фокин, а я пока не теряю надежды выве­сти на экран Евстиг­нея Фомина, этого, без вся­ких пре­уве­ли­че­ний родо­на­чаль­ника рус­ской про­фес­си­о­наль­ной музыки!

- В Ваших про­из­ве­де­ниях чита­ется реаль­ная действи­тель­ность в соче­та­нии с религи­оз­ной духов­но­стью и фило­софией. Насколько они важны для Вашего творчества?

- Вс¸ про­сто только в голове у дурака, — ска­зал когда-​то Лев Нико­ла­е­вич Гумил¸в. Я не ищу фило­соф­ских слож­но­стей. Они сами нахо­дят меня. Мир сильно услож­нился. За про­сто­той любого пей­зажа стоит гро­мад­ная слож­ность миро­зда­ния! Услож­ня­ется и текст, то есть, рас­ска­зы­ва­емая нами „исто­рия о мире”. Текст не должен быть слож­ным в чте­нии! Но любой художе­ствен­ный текст, в своей „под­вод­ной” части должен ста­вить, а иногда и решать слож­нейшие вопросы современ­но­сти. Бах­тин ска­зал: роман будет услож­няться. Слож­ные эмоции и непро­стые при­род­ные явле­ния все­гда увле­кали меня. Заме­ча­тельно ска­зал об этом Ваш, Ольга, вели­кий сооте­че­ствен­ник Иван Вазов: „При­рода… все­гда избав­ляла меня от маразма и пес­си­мизма и вдох­нов­ляла на самые силь­ные поэ­ти­че­ские порывы”.

- Что Вы дума­ете об отрица­тель­ном отноше­нии в Рос­сии к ста­рой рус­ской эмиграции, кото­рая, по мне­нию неко­то­рых „ничего не сде­лала” или „не сумела даже объединиться”?

- Траге­дия эмиграции — это неути­хающая боль, а не повод для злопы­ха­тельства. Бунин, Рахма­ни­нов, Набо­ков, Поплав­ский — дали в эмиграции вели­кие про­из­ве­де­ния. Шаляпин — вели­кие записи. Бер­дяев, Сергий Булга­ков, Федо­тов, Фло­ров­ский, — выдающи­еся фило­соф­ские тек­сты. Уже за это эмиграции огром­ное спа­сибо. Были, конечно, и при­сущие любому замкну­тому кругу недо­статки: кон­сер­вация и нераз­ви­тее рус­ского языка, кон­сер­вация поли­ти­че­ских идей. Но отрицать заслуги эмиграции бес­смыс­ленно. Так же как и потом­кам той, ста­рой эмиграции, бес­смыс­ленно отрицать художе­ствен­ные и науч­ные достиже­ния совет­ского времени.

- Какие планы на будущее?

- Я только что закон­чил нема­ленькую вещь. По сути, это новый „плу­тов­ской роман”. В н¸м я попытался рас­ска­зать об одной из самых слож­ных миро­вых физи­че­ских и фило­соф­ских зага­док. Эта загадка вол­но­вала Ори­гена и Агриппу Нет– тесгейм­ского, Морли и Эйнштейна, Тими­ря­зева и Вави­лова. Речь ид¸т о „пятой сущ­но­сти”, то есть, об эфире и эфир­ном ветре… А ещ¸ весь послед­ний год я писал эссе. Это полу­чи­лось непред­наме­ренно. В 90-​е и 2000-​е я напи­сал около полу­сотни эссе. Они пуб­ли­ко­ва­лись в „Неза­ви­симой газете” и „Книж­ном обо­зре­нии”, в „Лите­ра­тур­ной газете” и „Вопро­сах лите­ра­туры”. Этим летом, меня попро­сили напи­сать эссе о Пуш­кине. Я напи­сал. Эссе сразу пере­вели на ита­льян­ский, испан­ский, китайский, пор­тугальский, япон­ский. После Пуш­кина я уже оста­но­виться не мог. К концу 13 года думаю выпу­стить книгу новых и напи­сан­ных раньше эссе…

- Как пред­ста­ви­тель современ­ной рус­ской лите­ра­туры, что бы Вы посо­ве­то­вали нашим читателям?

- Про­чи­тав лучшее из современ­ной прозы — а это такие имена, как Лео­нид Бежин, Ана­то­лий Гав­ри­лов, Андрей Дмит­риев, Вла­ди­мир Мака­нин, Афа­на­сий Маме­дов, Вла­ди­слав Отрошенко, Люд­мила Улиц­кая и более моло-​дые: Олег Зоберн, Алек­сандр Киров — вер­нуться к рус­ской прозе

2030 годов ХХ века! И не к соц­ре­а­лизму. А к рус­скому модер­низму, фан­та­сти­че­скому реа­лизму и авангарду. Там, что ни писа­тель — то клад! Поэтому, поздрав­ляя болгар­ских дру­зей с Рож­де­ством и Новым годом, очень надеюсь: инте­рес к рус­ской лите­ра­туре и рус­скому искус­ству у них не угаснет!